12+

Еженедельная газета Нижнеилимского района «Илимские вести»

Главная / Статьи / Надуваем паруса и надеемся, что попутный ветер нам поможет!
06.04.2018 15:23
  • 11

Надуваем паруса и надеемся, что попутный ветер нам поможет!

В марте компания «Мечел» торжественно отмечаласвоё 15-летие. А ведь ещё совсем недавно — в 2014–2016 годах — «Мечел» стоял на грани банкротства. Всё это происходило на фоне драматического обрушения цен на уголь.Нокомпания выжила. Об известных и не очень страницах этого периода истории Группы «Мечел» — в интервью с её генеральным директором Олегом Коржовым.

—Буквально незадолго до 15-летия компании удалось реструктурировать последний крупный долг — синдицированный кредит на 1 миллиард долларов США перед группой иностранных банков. Это сложно было? Переговоры шли, похоже, даже дольше, чем с госбанками.

— Мы изначально говорили, что реструктурируем синдикат только после того, как договоримся с российскими банками. Переговоры о реструктуризации были очень сложными, потому что с одним-то банком договориться сложно, а когда в этововлечено большое число банков, у каждого свои цели, задачи, своё понимание выхода из этой ситуации… Переговоры шли почти год. Но нам удалось, как и с госбанками, объяснить свою позицию, свою логику. Сейчас завершаем согласование кредитной документации. Планируем, что в апреле-мае закончим. Мы пообещали полностью выполнять наши финансовые обязательства по обслуживанию долга, чего мы не делали в полном объёме до того, как согласовали условия реструктуризации, и с тех пор исправно платим. Я думаю, что вопросов со стороны синдиката к нам больше нет.

— Что в процессе реструктуризации было для вас самым сложным?

— Как сказал великий Остап Бендер, согласие есть продукт непротивления сторон. Вот самое сложное было как раз найти это непротивление сторон. Позиции были диаметрально противоположные, у нас задача была объяснить банкам, что у компании есть точки роста, есть понимание того, куда наш бизнес будет идти дальше, чтобы банки в это поверили. Очень важно в переговорах слышать и быть услышанным. К счастью, по ту сторону стола сидели логичные, здравомыслящие люди, и мы совместно нашли варианты, как реструктурировать наши долги на взаимовыгодных условиях.

— Сейчас ваш главный проект —Эльга. Какую-то стоимость вам приносит?

— В 2017 году мы добыли на Эльге 4,3 миллиона тонн угля, проект нам принес около 4,5 миллиардов рублей операционной прибыли.Но мы понимаем, что Эльга — это проект развивающийся, и чтобы завтра производство и прибыль росли, всю прибыль, которую мы зарабатываем сейчас, нужно вкладывать в развитие. Первый этап разработки предусматривает расширение карьера для увеличения добычи до примерно 14 — 15 млн т угля. Мы сможем выйти на этот уровень, когда построим обогатительную фабрику на 9 млн т.

— Вы уже начали экспортировать эльгинские угли? Ведь до сих пор они поставлялись только покупателям в России, а зарубежные клиенты их лишь тестировали.

— Экспортируем. Конечно, на сегодняшний день основная доля у нас уходит на внутренний рынок, и пока мы начали отгрузку на экспорт в первую очередь энергетического угля. Поставляем его по контракту китайской компании JidongCement. Но и коксующийся концентрат тоже начали отгружать — более 400 000 тонн уже ушло на экспорт. 4,3 миллиона тонн— общая добыча угля на месторождении в 2017 году, из них 3 миллиона тонн— готовая продукция, в том числе 1,6 миллиона— коксующийся концентрат, из которого 1,1 миллиона ушло на внутренний рынок.

— Вы понимаете, на какие деньги будете достраивать проект? Ведь на Эльге с её запасами можно добывать до 30 миллионов тонн угля в год, но для этого нужно завершить строительство обогатительной фабрики.

— Безусловно, собственных источников нам не хватит — с такой долговой нагрузкой достраивать Эльгу сложно. Мы с нашим партнёром по проекту, Газпромбанком, рассматривали возможность привлечения денег и вовлечения ещё одного участника. Это может быть любой инвестор, главное — он должен быть заинтересован в развитии проекта. Поэтому в первую очередь мы говорим о металлургах.

При низкой цене на уголь все говорили, что этот актив дорого не стоит. Но мы вложили немалые деньги и понимали, что это проект будущего — минимум на 100 лет, это не проект сегодняшней конъюнктуры. Поэтому, пока цены не выросли, подходящих предложений нам не делали. Мы с Газпромбанком вели очень активные переговоры с рядом интересантов, но хороших предложений не было. А сейчас, когда сырьевые рынки относительно стабильны и наступает время сырьевого бизнеса, все в выжидательной позиции: смотрят, как эту ситуацию повернуть с максимальной пользой для себя.

— Такая концессия будет иметь единственного пользователя — «Эльгауголь». Он потянет такой платеж, который бы позволил и ему не разориться, и окупить затраты концессионеров на достройку?

— Если бы «Эльгауголь» не потянул, тогда бы и не обсуждалось концессионное соглашение. В модели заложены все условия, при которых эта концессионная схема будет работать. Я не могу, к сожалению, раскрывать условия, потому что в этом проекте задействованы не только мы. У нас сейчас активная фаза переговоров, мы пришли к пониманию по ключевым аспектам соглашения и готовим документы для подачи в правительство.

— Сейчас есть спрос на энергетический и коксующийся уголь — вы его успешно экспортируете. Но план Китая BlueSky предполагает радикальное снижение вредных выбросов, упор делается на газовую и возобновляемую энергетику. То же самое со сталью, которую теснят и алюминий, и композиты. Как эти тенденции отразятся на «Мечеле»?

— Безусловно, в Китае есть программа по закрытию вредных производств, они исполняют определённые обязательства перед западными коллегами, но мы всегда говорим, что доля нашего участия в экономике Китая не настолько глобальна и значительна, чтобы закрытие части заводов и шахт существенно повлияло на наше производство. Россия в 2017 году вдвое увеличила экспорт коксующегося угля в Китай по сравнению с 2016 годом. ВВП Китая растёт: в 2017 году на 6,9 процента.Закрывая собственные неэффективные, экологически вредные производства, Китай вынужден покупать больше угля со стороны. Потребность в наших углях есть, поэтому китайские коллеги заинтересованы в том, чтобы входить, в частности, в Эльгинский проект. Они понимают перспективы роста, они понимают, что весь объём, который мы добудем на Эльге, будет востребован.

— Видите ли вы для себя существенные риски в связи с тем, что США предпринимают шаги в сторону протекционизма, ограничивают ввоз металла в страну?

— Наш основной рынок сбыта металлопродукции — внутренний. На мой взгляд, прямой риск для нас минимален, так как зона интереса компании в части реализации металла — она за периметром Соединенных Штатов. А если делать ещё более общие выводы, то российские металлурги производят всего около 4 процента стали в мировом масштабе. Если держать в уме эту цифру, то становится очевидно, что протекционистские меры американских властей направлены прежде всего против китайского и европейского экспорта. В то же время ввод сквозной пошлины на любой металл в дополнение к уже существующим содержит косвенный для нас риск, связанный с потенциальным усилением конкурентной ситуации на мировом рынке металлопродукции и полуфабрикатов, что, в свою очередь, уже может повлиять и на наш внутренний рынок.

— Для рельсобалочного стана, который в пик кризиса строили на Челябинском металлургическом комбинате, какие перспективы видите? Будете поставлять рельсы для ВСМ Москва — Пекин?

— С удовольствием! Сегодня наш стан самый современный не только в России, но и на всем постсоветском пространстве. Претензий к качеству рельсов, которые мы делаем, нет. Поэтому сам бог велел при реализации этих проектов покупать рельсы у нас. Вопрос будет в условиях строительства этой железной дороги, потому что деньги, скорее всего, будут китайские и вполне возможно, что китайцы поставят свои условия по инфраструктурной части. Деталей я не знаю, но допускаю, что придётся побороться.

— Раз в «Мечеле» всё так улучшается, могут ли акционеры рассчитывать на дивиденды по обыкновенным акциям? Хотя бы символические.

— Теоретически рассчитывать, конечно, можно. Почему нет? Вопрос, будут платиться или нет. В данной ситуации это зависит не только от нас — по условиям реструктуризации такие решения мы должны согласовывать с банками. Банки, естественно, заинтересованы в том, чтобы деньги уходили им в исполнение обязательств по кредитам. Так что должно сойтись два фактора: должны согласиться на выплату банки и решение должны одобрить Совет директоров и собрание акционеров. Если пазлы складываются, то дивиденды платятся.

— А вообще вот такое активное участие банков в управлении компанией — оно вам помогает или раздражает?

— Нет, вы знаете, слово «раздражает» я бы точно убрал со стола. Это не та эмоция, которую я испытываю по отношению к банкам. Везде работают профессиональные и здравомыслящие люди. Приход новых людей с новыми взглядами, другим пониманием бизнеса никогда не вредил. За всё то время, пока банки участвуют в Совете директоров, в принятии решений, я не могу вспомнить каких-то больших противоречий. Банк — это же не Баба-яга, которая «всегда против». Банки соглашаются с той политикой и тем вектором, который задаёт менеджмент. В какой-то степени их присутствие нас даже дисциплинирует.

— Вы сейчас сказали, что участие банкиров вас некоторым образом дисциплинирует.А вот если подводить итог всей этой эпопее, то какой главный урок для себя извлёк «Мечел»?

— Наверное, научились быть очень консервативными в принятии решений о стратегии развития компании. Не секрет, что, выстраивая вертикально-интегрированный холдинг, мы всегда покупали активы, которые дополняют существующие. Мы никогда не брали конфетные фабрики или ларьки продуктовые. Всё было логично. Наверное, мы не в полной мере учли тот фактор, что в мире бывают не только подъёмы, но и падения. И в определённый промежуток времени переоценили свои возможности. К сожалению, это показало, что всегда нужно перестраховываться и всегда нужно думать о том, что тренд может смениться и на первый план выйдет совершенно другая логика развития. Сегодня, принимая любые решения, мы просчитываем все возможные варианты развития событий «а что будет, если...»

— А аппетит к риску остался?

— Нет. Вообще. Никакого. Я думаю, что сегодня компания в том виде, в котором она сейчас существует, сбалансирована. И если мы говорим о дальнейшем развитии, то мы в первую очередь говорим о тех активах, которые у нас есть. Мы вообще перестали смотреть в сторону приобретений. У нас есть понимание, что надо делать внутри. Так как у нас нет сейчас возможности инвестировать, мы все наши усилия направляем на оптимизацию внутренних процессов, и это нам неплохо удаётся.

— Кроме развития Эльгинского месторождения и увеличения загрузки рельсобалочного стана на ЧМК какие видите точки роста?

— Будем концентрироваться на тех нишах, где нам понятна структура производства, рынок сбыта, конъюнктура. Да и рельсобалочному стану есть куда увеличивать производство. Сегодня он загружен на 65 — 70 процентов. Почти каждый месяц осваиваем новый профиль, новый сортамент. Это даёт нам возможность расширять границы. Мы получили европейские сертификаты, которые дают нам возможность экспортировать нашу продукцию. Балку мы уже грузим, рельсы на экспорт начнём продавать в этом году.

Эльга— там ещё столько работы! Запланированные нами на этот год 5,2 миллиона тонн угля — чайная ложка в масштабах этого проекта.

Думаем также над обновлением производства нержавеющей стали на ЧМК. Сейчас нержавейка в основном импортируется. Так что потенциально это очень хорошая точка роста. Мы смотрим лучшие технологии и лучший опыт, которые есть в мире. Ведём активные переговоры с несколькими производителями оборудования. Если банки не будут против, то мы бы хотели реализовать этот проект. Плюс мы не оставляем надежды увеличить добычу на «Южном Кузбассе». У нас есть лицензии, которые на сегодняшний день не в активной фазе разработки.

— Во сколько оцениваются инвестиции в модернизацию производства нержавеющей стали и увеличение добычи угля на «Южном Кузбассе»?

— Мы сейчас активно занимаемся проработкой нескольких вариантов технологических решений модернизации имеющегося на ЧМК оборудования для производства нержавейки. Ведём переговоры с ведущими мировыми производителями, предлагающими комплексные решения. Пока мы не остановимся на конкретном варианте, я бы не хотел давать оценку по возможным инвестициям. По «Южному Кузбассу», например, это вторые очереди шахт «Сибиргинская» и «Ольжерасская-новая». Есть и другие отложенные инвестпроекты, к рассмотрению которых вернемся в случае существенного улучшения нашего финансового положения, сегодня рано об этом говорить.

— «Мечел» в своих отчётах последних лет отдельным риском выделял политическую напряжённость и санкции, которые могут отразиться на способности компании привлекать финансирование. Понятно, что это общее место для многих российских компаний. Но, может быть, вы думали о том, чтобы отказаться от листинга на Нью-Йоркской бирже в пользу Москвы? Был бы красивый, политически верный жест.

— Мы всегда говорили, что «Мечел» вне политики. Наша задача — это производить продукцию, обеспечивать предприятия заказами, а трудовые коллективы — стабильной работой. Если говорить о стальной продукции, то у нас почти 100 процентов продаётся в России. Конечно, с углём другая ситуация — почти половина экспортируется. Но на Нью-Йоркской бирже мы чувствуем себя комфортно. Это биржа №1 по предъявляемым к эмитентам требованиям, листинг здесь — это определённый знак качества с точки зрения организации корпоративного управления и прозрачности отчётности. И, как мне кажется, сам по себе факт ухода с Нью-Йоркской биржи негативно скажется на оценке компании. Мы считаем, что правильно в своё время выбрали именно эту площадку и продолжаем достойно представлять на ней нашу страну.

— Во время реструктуризации было несколько периодов распродажи активов. «Мечел» продал все зарубежные активы, кроме литовского завода «Мечел Нямунас». Сейчас вы готовы продать какие-то активы?

— Мы все эти 15 лет выстраивали вертикально-интегрированную компанию, в которой нет случайных предприятий. Американскую Bluestone, румынские, болгарские активы мы продавали не потому, что они логически не встраиваются в нашу концепцию, а потому, что в тот промежуток времени они не приносили прибыль и мы не видели среднесрочных перспектив их развития. Те активы, которые у нас есть сегодня, очень хорошие, они правильно интегрированы в нашу систему.

— То, что было с 2014 года по настоящий момент, можно назвать «идеальным штормом». Надо было работать больше, решать нестандартные задачи в критической ситуации. Но после шторма, как правило, наступает затишье и штиль, и надо рассказывать команде, как штопать паруса, драить палубы. Вам лично интересны такие задачи?

— Конечно, мы этим сейчас очень активно и занимаемся. Очищаем, отмываем, штопаем, залатываем. Надуваем паруса и надеемся, что попутный ветер нам поможет!

Источник: По материалам газеты «Ведомости»

Если Вы заметили ошибку в тексте, выделите, пожалуйста, необходимый фрагмент и нажмите Ctrl+Enter, чтобы сообщить нам. Заранее благодарны!

Оцените, пожалуйста, этот материал по 5-балльной шкале:

Выберите один вариант

Всего проголосовало 0 человек

06.04.2018 - 06.05.2018

Добавить комментарий

Добавлять комментарии могут только зарегистрированные и авторизованные пользователи.

Вверх